Неточные совпадения
— А вот другой Дон-Кишот просвещенья: завел школы! Ну, что, например, полезнее человеку, как знанье грамоты? А ведь как распорядился? Ведь ко мне
приходят мужики из его
деревни. «Что это, говорят, батюшка, такое? сыновья наши совсем от рук отбились, помогать
в работах не хотят, все
в писаря хотят, а ведь писарь нужен один». Ведь вот что вышло!
— Ну, полно, не бродяжничай и не пьянствуй,
приходи ко мне, я тебе угол дам,
в деревню поедем — слышишь?
Нет, пусть он лучше
придет расстроенный неприятным письмом, что
в деревне беспорядок, что надо ему побывать самому.
Этот долг можно заплатить из выручки за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой, как все может переменить вид
в одну минуту! А там,
в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему
в голову не
пришло!
«Куда ж я дел деньги? — с изумлением, почти с ужасом спросил самого себя Обломов. —
В начале лета из
деревни прислали тысячу двести рублей, а теперь всего триста!»
Потом, когда он получил деньги из
деревни, братец
пришли к нему и объявили, что ему, Илье Ильичу, легче будет начать уплату немедленно из дохода; что года
в три претензия будет покрыта, между тем как с наступлением срока, когда документ будет подан ко взысканию,
деревня должна будет поступить
в публичную продажу, так как суммы
в наличности у Обломова не имеется и не предвидится.
Обломов сел
в кресло и задумался. «Где же я возьму денег? — до холодного пота думал он. — Когда
пришлют из
деревни и сколько?»
Он решил, что до получения положительных известий из
деревни он будет видеться с Ольгой только
в воскресенье, при свидетелях. Поэтому, когда
пришло завтра, он не подумал с утра начать готовиться ехать к Ольге.
Илья Ильич выздоровел. Поверенный Затертый отправился
в деревню и
прислал вырученные за хлеб деньги сполна и был из них удовлетворен прогонами, суточными деньгами и вознаграждением за труд.
У нас они венчалися,
У нас крестили детушек,
К нам
приходили каяться,
Мы отпевали их,
А если и случалося,
Что жил помещик
в городе,
Так умирать наверное
В деревню приезжал.
При таковом заведении неудивительно, что земледелие
в деревне г. некто было
в цветущем состоянии. Когда у всех худой был урожай, у него родился хлеб сам-четверт; когда у других хороший был урожай, то у него
приходил хлеб сам-десять и более.
В недолгом времени к двумстам душам он еще купил двести жертв своему корыстолюбию; и поступая с сими равно, как и с первыми, год от году умножал свое имение, усугубляя число стенящих на его нивах. Теперь он считает их уже тысячами и славится как знаменитый земледелец.
X л е с т а к о
в (принимая деньги).Покорнейше благодарю. Я вам тотчас
пришлю их из
деревни… у меня это вдруг… Я вижу, вы благородный человек. Теперь другое дело.
Хлестаков. Я, знаете,
в дороге издержался: то да се… Впрочем, я вам из
деревни сейчас их
пришлю.
Все это прекрасно! — продолжала бабушка таким тоном, который ясно доказывал, что она вовсе не находила, чтобы это было прекрасно, — мальчиков давно пора было
прислать сюда, чтобы они могли чему-нибудь учиться и привыкать к свету; а то какое же им могли дать воспитание
в деревне?..
Здесь
в деревне, с детьми и с симпатичною ему Дарьей Александровной, Левин
пришел в то, часто находившее на него, детски веселое расположение духа, которое Дарья Александровна особенно любила
в нем. Бегая с детьми, он учил их гимнастике, смешил мисс Гуль своим дурным английским языком и рассказывал Дарье Александровне свои занятия
в деревне.
Чтобы не зависеть от Левиных
в этой поездке, Дарья Александровна послала
в деревню нанять лошадей; но Левин, узнав об этом,
пришел к ней с выговором.
Решившись, с свойственною ему назойливостью, поехать
в деревню к женщине, которую он едва знал, которая никогда его не приглашала, но у которой, по собранным сведениям, гостили такие умные и близкие ему люди, он все-таки робел до мозга костей и, вместо того чтобы произнести заранее затверженные извинения и приветствия, пробормотал какую-то дрянь, что Евдоксия, дескать, Кукшина
прислала его узнать о здоровье Анны Сергеевны и что Аркадий Николаевич тоже ему всегда отзывался с величайшею похвалой…
Слуга (к Простакову, запыхавшись). Барин! барин! солдаты
пришли, остановились
в нашей
деревне.
Это было
в конце февраля. Зима, затруднявшая военные распоряжения, проходила, и наши генералы готовились к дружному содействию. Пугачев все еще стоял под Оренбургом. Между тем около его отряды соединялись и со всех сторон приближались к злодейскому гнезду. Бунтующие
деревни при виде наших войск
приходили в повиновение; шайки разбойников везде бежали от нас, и все предвещало скорое и благополучное окончание.
— Нет, да это поразительное дело, — сказал Нехлюдов и рассказал вкратце сущность дела: люди
в деревне собирались читать Евангелие,
пришло начальство и разогнало их.
Из
деревни приходят от управляющего
в контору деньги, а вам приносят на серебряном подносе, и вы, не считая, прячете
в туалет…
— Нет, приедет — я ему велела! — кокетливо возразила Марфенька. — Нынче крестят девочку
в деревне, у Фомы: я обещала
прийти, а он меня проводит…
Делалось это под видом сбора на «погорелые места». Погорельцы, настоящие и фальшивые,
приходили и приезжали
в Москву семьями. Бабы с ребятишками ездили
в санях собирать подаяние деньгами и барахлом, предъявляя удостоверения с гербовой печатью о том, что предъявители сего едут по сбору пожертвований
в пользу сгоревшей
деревни или села. Некоторые из них покупали особые сани, с обожженными концами оглоблей, уверяя, что они только сани и успели вырвать из огня.
Среди московских трактиров был один-единственный, где раз
в году, во время весеннего разлива, когда с верховьев Москвы-реки
приходили плоты с лесом и дровами, можно было видеть
деревню. Трактир этот, обширный и грязный, был
в Дорогомилове, как раз у Бородинского моста, на берегу Москвы-реки.
— Эту лошадь — завтра
в деревню. Вчера на Конной у Илюшина взял за сорок рублей киргизку… Добрая. Четыре года. Износу ей не будет… На той неделе обоз с рыбой из-за Волги
пришел. Ну, барышники у них лошадей укупили, а с нас вдвое берут. Зато
в долг. Каждый понедельник трешку плати. Легко разве? Так все извозчики обзаводятся. Сибиряки привезут товар
в Москву и половину лошадей распродадут…
Когда я глядел на
деревни и города, которые мы проезжали,
в которых
в каждом доме жило, по крайней мере, такое же семейство, как наше, на женщин, детей, которые с минутным любопытством смотрели на экипаж и навсегда исчезали из глаз, на лавочников, мужиков, которые не только не кланялись нам, как я привык видеть это
в Петровском, но не удостоивали нас даже взглядом, мне
в первый раз
пришел в голову вопрос: что же их может занимать, ежели они нисколько не заботятся о нас? и из этого вопроса возникли другие: как и чем они живут, как воспитывают своих детей, учат ли их, пускают ли играть, как наказывают? и т. д.
Варя(Яше). Твоя мать
пришла из
деревни, со вчерашнего дня сидит
в людской, хочет повидаться…
Когда
в его отсутствие у него
в деревне однажды сделали обыск, явление не редкое
в России, он
пришел в такое бешенство, что потребовал от правительства извинения перед ним, просил, чтобы его тетя, близкая ко двору, говорила об этом с Александром III, и грозил навсегда покинуть Россию.
Через несколько минут я сидел
в избе за столом, пил молоко и слушал доклад А.И. Мерзлякова. Весть о том, что я
пришел на Амагу, быстро пронеслась по всей
деревне.
Наутро видит Жилин — ведет красный кобылу за
деревню, а за ним трое татар идут. Вышли за
деревню, снял рыжий бешмет, засучил рукава, — ручищи здоровые, — вынул кинжал, поточил на бруске. Задрали татары кобыле голову кверху, подошел рыжий, перерезал глотку, повалил кобылу и начал свежевать — кулачищами шкуру подпарывает.
Пришли бабы, девки, стали мыть кишки и нутро. Разрубили потом кобылу, стащили
в избу. И вся
деревня собралась к рыжему поминать покойника.
Это ты прав, давно мечтала, еще
в деревне у него, пять лет прожила одна-одинехонька; думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь, — и вот всё такого, как ты воображала, доброго, честного, хорошего и такого же глупенького, что вдруг
придет да и скажет: «Вы не виноваты, Настасья Филипповна, а я вас обожаю!» Да так, бывало, размечтаешься, что с ума сойдешь…
Я никогда и не рассчитывал покидать
деревню, и на ум мне не
приходило, что я поеду когда-нибудь сюда,
в Россию.
Опасность налетела так быстро и так быстро пронеслась, что скитники опомнились и
пришли в себя только вечером, когда приехали
в свою раскольничью
деревню и остановились у своих. Анфим всю дорогу оглядывался, ожидая потони, но на их счастье
в деревне не нашлось ни одной сытой лошади, чтобы догонять скитников. Михей Зотыч угнетенно молчал и заговорил только, когда улеглись спать.
Потому и завела у себя
в избе посиделки; сходилась к ней вся ежовская молодежь,
приходили повеселиться и из соседних
деревень.
Все село сошлось,
пришли даже толпы из окольных
деревень — всякому
в охоту было сытно поесть, пьяно попить на барском пиру-угощенье.
Пришла Пасха, и наемный люд, что работал у него на прядильнях и рубил суда, получив расчет
в Великий четверг, разошелся на праздник по своим
деревням; остались лишь трое, родом дальние; на короткую побывку не с руки было им идти.
— Мой час не
пришел, — сказал Егор Сергеич, когда мольбы усилились до того, что Николай Александрыч стал опасаться, не услыхали бы криков, воплей и стонов
в деревне, не узнал бы о шумном сходбище отец Прохор. Стал он унимать не
в меру раскричавшихся праведных...
Матушка волнуется, потому что
в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня идет по
деревням гульба,
в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает,
пришел ли Федотка-пьяница, и всякий раз получает один и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы еще наполовину не сжатые
в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
— А ты молчи, да слушай, что отец говорит. На родителя больше ты не работник, копейки с тебя
в дом не надо. Свою деньгу наживай, на свой домок копи, Алексеюшка… Таковы твои годы
пришли, что пора и закон принять… Прежде было думал я из нашей
деревни девку взять за тебя. И на примете, признаться, была, да вижу теперь, что здешние девки не пара тебе… Ищи судьбы на стороне, а мое родительское благословение завсегда с тобой.
По времени
в келейку ее три-четыре таких же старых девок наберется, заведут они «общежитие», — смотришь, маленький скиток
в деревне завелся: и моленная
в нем и служба вседневная, покуда полиция, проведав про богомолок, не разгонит их по своим местам, откуда которая
пришла.
Радуются девки грибкам-первачкáм, промеж себя уговор держат, как бы целой
деревней по грибы идти, как бы нажарить их
в темном перелеске, самим досыта наесться и парней накормить, коли
придут на грибовные девичьи гулянки.
Придут, дескать, великие дни, девки к службе Божьей привыкли, а, живучи
в деревне, где помолятся, особенно же на Страстной неделе?
Кто знаком только с нашими степными да черноземными
деревнями,
в голову тому не
придет, как чисто, опрятно живут заволжане.
Мужицкой нищеты мы не видали.
В нашей подгородной усадьбе крестьяне жили исправно, избы были новые и выстроенные по одному образцу,
в каждом дворе по три лошади, бабы даже франтили, имея доход с продажи
в город молока, ягод, грибов. Нищенство или голытьбу
в деревне мы даже с трудом могли себе представать. Из дальних округ
приходили круглый год обозы с хлебом, с холстом, с яблоками, свиными тушами, живностью, грибами.
Как уроженец Нижнего я с детства наслушался тамошнего народного говора на"он"и
в городе, от дворовых, мещан, купцов, и
в деревне от мужиков. Но нижегородский говор отличается от костромского. Когда к нам
в дом летом
приходили работники костромские (плотники из Галичского уезда, почему народ,
в том числе и наши дворовые, всегда звали их"галки"), я прислушивался к их говору и любил болтать с ними.
Однажды
в деревне ко мне
пришла крестьянская баба с просьбой навестить ее больную дочь. При входе
в избу меня поразил стоявший
в ней кислый, невыразимо противный запах, какой бывает
в оврагах, куда забрасывают дохлых собак. На низких «хорах» лежала под полушубком больная, — семнадцатилетняя девушка с изнуренным, бледным лицом.
Из разговоров старших я узнал, что это
приходили крепостные Коляновской из отдаленной
деревни Сколубова просить, чтобы их оставили по — старому — «мы ваши, а вы наши». Коляновская была барыня добрая. У мужиков земли было довольно, а по зимам почти все работники расходились на разные работы. Жилось им, очевидно, тоже лучше соседей, и «щось буде» рождало
в них тревогу — как бы это грядущее неизвестное их «не поровняло».
— Мама, а не помните ли вы, как вы были
в деревне, где я рос, кажется, до шести — или семилетнего моего возраста, и, главное, были ли вы
в этой
деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только как во сне мерещится, что я вас
в первый раз там увидел? Я вас давно уже хотел об этом спросить, да откладывал; теперь время
пришло.
Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать верст; она отправлялась из
деревни пешком
в субботу вечером и
приходила в Уфу рано поутру
в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же возвращалась
в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину.
Аксинья поверила, и он, обещав ей
прийти на другой же день поутру
в их
деревню, отправился домой, неся
в душе бешеный гнев против супруги своей за ее подсматриванье.